Саньяси (СИ) - Страница 162

162

На следующий день я узнала, что четверо из Лёнькиной компании во главе с ним самим, оказались в реанимации. У троих были проломлены черепа, а сам заводила остался без наследства. Генка тоже был в реанимации. А ещё через несколько дней я узнала, что Генка ослеп. Ему сделали пластическую операцию, восстановили лицо, а глаза не сумели. Не успели. Я долго плакала, но позвонить его маме так и не решилась. Моя же, когда узнала, сделала заключение, мол, на кой тебе слепец? Всю жизнь за руку в туалет водить? И я с ней согласилась. Представляешь?! Я согласилась, я предала. Но это было ещё не всё. Где‑то в конце августа он позвонил мне. Если бы я знала, что это он звонит, ни за что в жизни не подошла бы к телефону. К тому времени я уже смирилась, успокоилась, остыла. Дома, кажется, никого не было, определитель не сработал, вот я и взяла трубку. Слышу:

«Привет! Это я».

Ну, я дурочкой прикинулась, мол, плохо слышу, переспрашиваю:

«Кто я?».

А он:

«Уже не признаём?».

На меня как‑будто что‑то нашло, продолжаю дурку ломать:

«Генка, ты, что ли?».

Он, видимо, понял, говорит:

«Ладно, не хочешь говорить, так и скажи, зачем голову‑то морочишь?..».

Пришлось ввязаться в разговор. Точно не помню, как там всё было, но думаю, что стандартно, то есть, как всегда:

«Привет. Как дела?».

«Как обычно. — Говорит он, и тут вдруг выдаёт: — Я так полагаю, что ты занята и не сможешь найти свободной минутки, чтобы встретиться?».

Я немного растерялась от такого утверждения, и решила одним махом прекратить дальнейшие разборки, говорю:

«Правильно мыслишь».

А он чуть ли не слово в слово процитировал мою мамочку:

«Понятно. Всю жизнь водить слепца… Извини, если что не так. Прощай, Лилька. Будь счастлива». И дал отбой. Я даже не успела слова вставить. Перезванивать не стала. Зачем? Всё и так было ясно. Больше он не звонил никогда. Я тоже.

Прошёл почти год. Я сдала последний экзамен. Так получилось, что машина в этот день немного задержалась, и мне пришлось, идти пешком. Уже почти подле самого дома навстречу вышли двое. Один высокий, стройный парень, другой ниже, накачанный, в чёрных очках. Они шли рядом, едва касаясь друг друга локтями, весело о чём‑то болтая. Что стоило мне пройти мимо и промолчать, но, увы, какой шмель меня укусил, не знаю. Я стала прямо перед ними и поздоровалась:

«Привет, Генка».

Они мгновенно, как по команде, замерли. Его друг, мельком взглянув на меня, предложил:

«Ген, я подожду в сторонке, позовёшь».

Он явно был старше Генки лет на десять, но выглядел очень эффектно. Только Генка решил иначе. Он взял друга за руку и сказал:

«Нет. У меня от тебя тайн нет».

Тогда его друг возразил:

«Ген, так нельзя».

Генка усмехнулся как‑то не очень весело, и ответил:

«Можно, Гера, можно, и даже нужно. Привет, красавица».

Не скажу, что мне не понравилось обращение «красавица», но было в этом что‑то язвительное, саркастическое, оскорбительное.

«А ты не хуже». — Ответила я, и была не очень далека от истины.

Шрамы на лице у Генки отсутствовали, что свидетельствовало о хорошей пластике, а глаза прятались за стёклами чёрных очков.

«Благодарю за комплемент! Чем могу служить?» — Шаркнул он ножкой.

«А вы не очень‑то и любезны, сэр рыцарь.» — Уколола я его. Он в долгу не остался:

«Увы, жизнь гусарская, этикетам не обучен‑с».

«Тоже мне, гусар выискался!..» — Фыркнула я.

Так мы пикировались некоторое время пока терпение Генки не закончилось, и он спросил:

«Это всё, что ты мне хотела сказать?».

Меня такая злость взяла, что я, не удержалась, съязвила:

«Почти».

Он опять усмехнулся и говорит:

«Тогда прощайте, мамзель. Нас ждут великие дела и недосуг терять время понапрасну».

Тут я уж психанула. Не знаю, почему, но мне так обидно стало, что я в сердцах воскликнула:

«Шут!».

А он так спокойненько:

«Уж, какой есть. Гер, пошли».

И тут я решила ему отомстить. До сих пор не понимаю, за что? Говорю:

«Погоди. Познакомь меня со своим товарищем. Не прилично ведь».

Генка криво улыбнулся, не обиженно, скорбно как‑то, и говорит:

«Ах, вот зачем я тебе понадобился. Позвольте представить: мой лучший друг Гера, прошу любить и жаловать! Теперь этикет соблюдён?».

Ехидно это как‑то прозвучало. Ну я и ответила:

«Ты меня не представил».

Он обречённо вздохнул и выдал такое:

«А тебя и не надо представлять. Он тебя уже давно знает. Ладно, прощай, и, пожалуйста, не подходи ко мне больше. Мне бы не хотелось смущать тебя своим присутствием».

Это была пощёчина. Я никогда в жизни не получала таких оплеух. И никак не ожидала от Генки подобного. Слёзы навернулись у меня на глаза, но я сдержалась. Лишь сказала:

«А раньше ты бы себе не позволил так дерзить».

Генка пожал плечами и сказал:

«Всё меняется, течёт».

Тут вмешался его друг:

«Ген, ты не прав».

Генка поджал губы, немного помолчал, как бы что‑то обдумывая, и ответил:

«Может быть, Гер, но резать по живому больно, а дважды по одному и тому же месту!..».

А Гера ему возразил:

«На то ты и мужчина, чтобы уметь терпеть».

Тут Генка смутился, покраснел:

«Спасибо, Герка! Спасибо дружище! Ты прав, ты как всегда прав. Прости, Лиля, я был не прав. Поспеши домой, тебя там заждались».

А Гера добавил:

«Да уж. Вон и конвой уже сюда бежит».

Я оглянулась. Действительно, у края дорожки стояла машина, из которой вылезали два охранника. Пришлось махнуть им рукой, мол, всё в порядке, свои. Два толстолоба замерли у распахнутых дверей папиного лимузина, как часовые. Я не знала, о чём дальше говорить, потому сказала первое, что пришло в голову:

162